Пивные бокалы, игры и политика во времена Августа III

Когда я начал читать воспоминания Енджея Китовича о нравах времён Августа III, я ожидал увидеть много бытовых деталей: застолья, одежду, обычаи, шляхетскую культуру, религиозные и общественные практики. Но чем дальше я читал разделы о напитках, пирах и сеймиках, тем сильнее у меня возникало одно чувство: как это государство вообще продержалось так долго?

Китович — польский мемуарист XVIII века, автор произведения Opis obyczajów i zwyczajów za panowania Augusta III — «Описание нравов и обычаев времён правления Августа III». Первое издание этого текста вышло в Познани в 1840 году, уже после смерти автора. Само произведение посвящено обычаям Речи Посполитой эпохи Августа III; в нём отдельно выделены разделы о напитках и о сеймиковых угощениях.

И вот именно эти страницы производят почти физическое впечатление. Перед нами не просто «люди любили выпить». Нет. У Китовича алкоголь — это часть социального механизма. Через него принимают гостей, проверяют своих, унижают слабых, набирают политическую поддержку, управляют мелкой шляхтой, создают репутацию хозяина и даже обслуживают политическую сеймиковую борьбу.

Китович прямо пишет, что в тех местах, где в моде было пиво, его пили «от завтрака до обеда, от обеда до подушки». Более того, трезвый гость мог испортить впечатление о застолье: если компания не напилась, если гость трезво простился с хозяином, такая трапеза уже считалась плохой. А шляхтича, который у себя дома сохранял такую трезвость, могли презрительно называть «французом» или «вендикишкой» — буквально чем-то вроде «копчёной кишки».

Пивная и алкогольная география Речи Посполитой

Прежде чем говорить о посуде и играх, важно остановиться на самом пиве. У Китовича хорошо видно: Речь Посполитая не была единым питейным пространством. В разных землях любили разные напитки, и именно это, на мой взгляд, делает текст особенно живым. Где-то господствовало вино, где-то горелка, где-то питный мёд, а где-то именно пиво.

Для великих панов после обеда главным напитком часто было вино. В Краковском, Сандомирском и на Руси Китович упоминает венгерское вино; в Пруссии, Куявах и Литве — разные французские и заморские вина; на Украине — волошское и манасберское. А вот в средних шляхетских домах картина была другой: на Руси, по его словам, держались горелка, питный мёд, вишняк и малиняк; в Литве — горелка, обычный питный мёд и липец; в Великой Польше и в Мазовии — горелка и пиво.

И дальше начинается настоящий каталог пивной географии XVIII века. Китович пишет, что долго славилось ловичское пиво — в Ловиче, его окрестностях и даже в Варшаве; в Лублине и окрестностях ценилось вонхоцкое; в Пётркове — гельнёвское; в Познанском и Калишском — гродзиское; в Вармии — эльблонгское, которое в Варшаве знали как «чёрное пиво». Это важный момент: у Китовича пиво — не безымянный напиток «из бочки», а продукт с локальной репутацией. Название места работало почти как знак качества.

К концу правления Августа III, по Китовичу, в Варшаве, а потом и в других местах, вошли в моду чешские пива — обычные и дубельтовые, то есть более крепкие или плотные, — а также английское пиво. Здесь начинается особенно интересная история с модой и подражаниями. Настоящее английское пиво привозили из Англии, но появился и местный вариант, который, как пишет Китович, первым стал делать Иероним Велёпольский. Оно было похоже по вкусу на настоящее английское, но имело ограниченное распространение — в основном при его дворце в Варшаве и в Оборах, примерно в трёх милях от Варшавы, где его варили.

Потом мода начала двигаться дальше: от английского пива внимание перешло к отвоцкому, затем к вилянувскому, затем к инфлянтскому. Но Китович прямо замечает: инфлянтское было уже не таким крепким и не так «бурлило», как настоящее английское.

И вот здесь появляется почти современный сюжет про имитацию модного напитка. Городские шинкарки научились наливать молодое, ещё не вполне выбродившее пиво в большие бутли и маленькие бутылки. В большой бутли, заткнутой глиной, такое пиво после дображивания становилось вкуснее, чем при подаче прямо из бочки. А в маленькой, хорошо закупоренной бутылке оно после открытия начинало пениться и «бурлить», напоминая настоящее английское.

Если перевести это на современный пивоваренный язык, речь шла о дображивании в закрытой таре и естественном насыщении пива углекислотой — то есть о том, что сегодня мы назвали бы бутылочной карбонизацией.

Я бы не называл это прямой подделкой в современном юридическом смысле: Китович не описывает этикеточную фальсификацию бренда. Но по сути это очень похоже на рыночную имитацию моды. Был престижный образ настоящего английского пива — крепкого, живого, бурлящего, бутылочного. И местные продавцы быстро поняли, как технически создать похожий эффект: взять молодое пиво, дать ему добродить в закрытой таре и получить пену, давление и впечатление «английскости».

На этом фоне особенно выделяется гродзиское пиво. Старые славные сорта — ловичское, гельнёвское, вонхоцкое — постепенно потеряли прежнюю исключительность и перешли в разряд более обычных. А гродзиское, наоборот, всё больше ценилось в Великой Польше.

Китович пишет почти с иронией: шляхтич, у которого дома не было гродзиского пива, мог быть сочтён бедняком или скрягой. Репутации этого пива помогли и врачи: ему приписывали свойства минеральных вод. Сам Китович описывает его как пиво тонкое, вкусное и «не кружащее головы», то есть не слишком опьяняющее. В болезнях, где врачи запрещали другие напитки, гродзиское иногда позволяли, а в отдельных случаях даже предписывали.

Краковское и Сандомирское во всём этом выглядят почти антипивными регионами. Китович пишет, что там никакое пиво, кроме настоящего английского, не было в особом уважении. Селяне и простой люд, как на Руси и в Литве, больше держались горелки, а шляхта и богатые мещане — венгерского вина из-за близости Венгрии.

При этом сам Китович не удерживается от колкости: лучше хорошее пиво, чем плохое вино, которым угощаются в частных домах краковяне и сандомиряне, — жидкое, водянистое, почти «помои» после венгерских прессов.

Бочка у камина: 188 литров и экономия башмаков слуги

После этой пивной географии становится понятнее невероятная сцена с бочкой. Китович пишет, что когда собиралась компания крепких пивохлёбов, бочку пива ставили прямо «в комин», то есть к камину или печи, рядом с местом застолья. И такая бочка могла не просто быстро опустеть — она могла быть высушена «до дрожжей», а иногда и вместе с дрожжами.

Самый поразительный эпизод — пятидесятигарнцевая бочка. Один старопольский гарнец обычно пересчитывают примерно как 3,77 литра. Значит, 50 гарнцев — это около 188 литров пива.

И Китович утверждает, что четыре, а иногда только два «добрых глотателя» могли опустошить такую бочку от ужина до сна, почти не захватив полуночи. То есть речь не о дне и не о долгом многодневном пире, а о вечернем застолье.

Читать этот эпизод буквально нельзя: почти 188 литров пива на двух или четырёх человек за один вечер — явно неправдоподобная величина. Здесь уместнее видеть гиперболу и сатирическую манеру Китовича, а не достоверный отчёт об объёме выпитого. Это образ почти мифологических «рыцарей кружки», людей, чья питейная выносливость сама по себе создавала репутацию.

И самая смешная, почти бытовая деталь: бочку ставили у камина отчасти из экономии. Не потому что так было изящнее, и не потому что хотели устроить красивую подачу. Китович объясняет проще: чтобы слуга не стирал обувь, постоянно бегая с кувшином в погреб к бочке.

То есть хозяева заранее понимали: эта компания всё равно выпьет бочку до дрожжей. Значит, рациональнее сразу поставить её рядом — и сэкономить не пиво, а башмаки слуги.

Вот в таких деталях Китович особенно силён. Большая история вдруг складывается из смешного бытового расчёта: шляхетская удаль, пивная репутация, бочка почти на 188 литров, камин, гости, хозяин — и где-то рядом слуга, обувь которого решили поберечь, потому что бочка всё равно обречена.

Бокалы-ловушки: кулявка, кий, Vexierglas и Passglas

Меня в этом поражает не сам факт пьянства. Пили везде и во все времена. Поражает другое: умение пить было превращено в социальную доблесть, а сама пивная посуда становилась частью застольного испытания. Это была не нейтральная тара для напитка, а предмет игры, давления, смеха и демонстрации статуса.

Китович перечисляет целую группу особых сосудов, предназначенных именно для пива: длинные стеклянные «палки» с крупным шарообразным расширением на конце, кружечки с трубками, трубы, вальторны и большие стаканы с тремя обручами.

Уже сам этот перечень показывает, что перед нами не обычная бытовая посуда. Это мир «шутливого стекла» — сосудов, которые должны были удивлять, смешить, заставлять человека пить неудобно, ошибаться, обливаться или становиться объектом насмешки.

Кулявка: бокал, который нельзя поставить

Первый важный сосуд — кулявка, или kulawka. Для белорусского уха здесь легко возникает ассоциация со словом «куляць» — кувыркать, переворачивать.

У Китовича кулявка появляется как бокал или кубок без ножки: такой сосуд нельзя было поставить на стол, пока напиток не выпит до конца. Обычный бокал позволяет сделать паузу: выпил, поставил, поговорил. Кулявка такой паузы не даёт. Она буквально заставляет участника застолья идти до конца.

В польской традиции такой сосуд также называли kusztyk. По сути, это стеклянный бокал без устойчивого основания, часто связанный с тостами, «виватами» и демонстративным питьём.

Например, Китович описывает такое применение: хозяин встречал гостя и читал ему «виват». Если гость за то время, пока хозяин читал «виват», не успевал выпить поданную кулявку, то бокал обновлялся по новой и всё повторялось сначала.

Особенно интересно, что кулявки действительно производились в XVIII веке на радзивилловских стекольных мануфактурах в Налибоках и Уречье. Эти заводы работали на территории современной Беларуси и были связаны с магнатской культурой Радзивиллов.

В каталогах и музейных описаниях продукция Налибок и Уречья включает разные формы парадного и столового стекла: флеты, дубельты, виватные бокалы, большие шкляницы и кулявки. То есть кулявка была частью реальной материальной культуры шляхетского и магнатского стола, а не просто комическим словом у Китовича.

Один из особенно выразительных примеров — кулявка с гербами Ostoja и Trąby, атрибутируемая Уречью–Налибокам и датируемая последней четвертью XVIII века. По описанию и фотографии это прозрачный стеклянный сосуд с золочёным краем и гравированным гербовым декором.

В такой вещи сразу соединяются две стороны культуры: с одной стороны — застольная игра и принуждение выпить до конца, с другой — статус, герб, парадность, принадлежность к миру шляхетских и магнатских символов.

Стеклянный «кий» и английский yard-of-ale

Второй тип — длинный стеклянный «kij / кий», буквально «палка». Китович описывает его как длинный стеклянный сосуд с объёмной gałka, то есть шаром или утолщением на конце.

Пить из него было неприятно не столько из-за количества пива, сколько из-за самого способа питья: нужно было странно выгибаться назад, «ломаться» корпусом, удерживать сосуд под правильным углом и не потерять контроль над потоком.

Здесь напрашивается осторожное сравнение с английским типом бокалов yard-of-ale, или long glass. Это длинный узкий сосуд для эля, часто с шарообразной колбой на конце.

В английских описаниях такие сосуды прямо относятся к trick glasses, то есть шуточным или ловушечным бокалам: когда напиток почти выпит, воздух попадает в колбу, и остаток жидкости может резко выплеснуться в лицо пьющему.

Геометрия очень близкая: длинная трубка плюс расширение на конце. Механика тоже похожа: сосуд превращает питьё в испытание координации и вызывает смех зрителей при неудаче.

С yard-of-ale связана и известная история о Бобе Хоуке, будущем премьер-министре Австралии: во время учёбы в Оксфорде ему приписывали необычайно быстрое выпивание такого сосуда — примерно за 11–12 секунд. Подробности этого эпизода и статус «мирового рекорда» в публикациях расходятся, поэтому воспринимать цифру как бесспорно установленный результат нельзя.

Но здесь важно быть честным: я не могу утверждать, что китовичевский «kij» и английский yard-of-ale — это один и тот же термин или один и тот же конкретный тип, документально зафиксированный в польском каталоге.

Корректнее говорить так: yard-of-ale — хороший визуальный и типологический аналог, который помогает представить, как мог выглядеть и работать «kij» у Китовича. Это не доказанная идентификация, а осторожная реконструкция по совпадающим признакам.

Кружки с трубками: сосуд как проверка на «свой-чужой»

Третий тип — kufelki z rurkami, то есть кружечки или кружки с трубками. У Китовича это уже не просто причудливая форма, а почти механическая ловушка и очень яркий пример застольной проверки на «свой-чужой».

Такой сосуд требовал не силы, а знания правила: если человек хотел отнять кружку от губ и не знал, что трубку нужно вовремя перекрыть, например, языком, пиво проливалось прямо на него.

Тот, кто знал этот приём, выглядел своим — опытным участником шляхетской компании, человеком, посвящённым в её неписаные правила. А тот, кто не знал, сразу выдавал себя как чужой или неопытный: он обливался пивом и становился объектом общего высмеивания.

Но при всей жестокости такого испытания цель сосуда была не только, скажем так, в унижении. Он превращал питьё в игру, в весёлую сцену, где бокал становился реквизитом, а сам пьющий — актёром застольного спектакля.

Такие сосуды хорошо ложатся в категорию Vexierglas — «сосудов-загадок». В музейных текстах их описывают как посуду, где нужно догадаться, откуда и как пить, чтобы напиток пошёл правильно и не облил пьющего.

В польских материалах встречается и термин szkło-zagadka — «стекло-загадка». Для меня это очень точное определение. Перед человеком ставят не просто пиво, а задачу. И ошибка в этой задаче сразу превращается в публичный комический эффект.

Трубы и вальторны: застольный театр формы

Четвёртый тип — trąby i waltornie, сосуды в форме труб и вальторн. Здесь посуда уже прямо имитирует музыкальные инструменты.

В польских музейных материалах по «шутливому стеклу» действительно упоминаются «немые трубы и вальторны» — то есть сосуды, которые выглядели как инструменты, но служили для питья, а не для звука.

Это очень барочная логика: предмет обманывает ожидание, играет с формой, превращает застолье в сцену.

Шкляницы с обручами и Passglas

Пятый тип — большие шкляницы (или стекляницы) с тремя обручами. Это, пожалуй, один из самых понятных примеров пивной игры.

Китович объясняет правило: человек должен заранее объявить всей компании, до какого обруча выпьет одним заходом. Если не допил — ему доливали. Если выпил больше, чем обещал, — тоже доливали.

Получалась ловушка точности: нужно было выпить не просто много, а ровно столько, сколько заявил. Ошибка превращала игру в наказание: бокал снова доливали, и участник либо продолжал пить, либо просил пощады, становясь поводом для смеха всей компании.

Эта логика почти идеально совпадает с типом Paßglas / Passglas — высоким сосудом с горизонтальными кольцевыми отметками.

В немецкоязычной традиции такие сосуды использовали для питьевых игр: участник должен был выпить до следующей отметки и передать сосуд дальше; если промахивался, обязан был пить дальше до следующего кольца или начинать заново по правилам компании.

В польском контексте такие сосуды можно сопоставить с szklanice obrączkowe, то есть шкляницами с обручами. У Китовича вариант особенно интересен тем, что он говорит именно о трёх обручах.

Меня отдельно зацепила живая современная параллель. У любителей Guinness существует похожая игра, известная как Split the G: нужно сделать один глоток из фирменного бокала и остановить уровень напитка на выбранной линии логотипа. В разных вариантах игры ориентируются на букву G или другие элементы надписи Guinness.

Это, конечно, не прямая историческая преемственность от Passglas, но принцип тот же: питьё превращается в проверку точности. Не просто выпил — а попал в отметку. Ошибся — смеются, спорят, предлагают повторить.

«Piwo — dobre — nalej»: игра, в которой ошибка обновляет бокал

И вот на этом фоне пивные игры у Китовича становятся понятнее. Самая яркая из них — игра с тремя глотками и словами «piwo — dobre — nalej», то есть «пиво — хорошее — налей».

Человек садился за стол, остальные становились вокруг него как судьи и свидетели. Он брал стакан пива и должен был выпить его не сразу, а в три приёма.

После первого глотка он обязан был выполнить цепочку жестов по одному разу: провести пальцем по одному усу, потом по другому, по бороде сверху вниз, под бородой снизу вверх, ударить пальцем по столу сверху, потом снизу, топнуть ногой и произнести слово «piwo».

После второго глотка он повторял всё то же самое, но уже по два раза, и говорил «dobre». После третьего — всё утраивалось, а в конце нужно было сказать «nalej».

На бумаге это кажется простой детской считалкой. Но в реальном застолье это была ловушка. Вокруг стояла компания, специально мешала, сбивала, смеялась, торопила, отвлекала.

Ошибся в жесте, порядке, числе повторов или слове — тебе доливали пиво, и игру нужно было начинать заново. Чем больше человек пил, тем выше становилась вероятность новой ошибки. А чем больше он ошибался, тем быстрее превращался из участника игры в её жертву.

Вот здесь для меня становится особенно явно: это уже не просто застолье, а ритуал свой-чужой. Если ты выдержал — ты свой. Если сбился, облился, убежал за дверь или попросил пощады — ты слабый, над тобой смеются.

И здесь невольно вспоминается знакомая многим фраза: «Ты что, слабак, не выпьешь?»

Конечно, я не утверждаю, что эта современная застольная манера напрямую и без разрыва идёт от шляхетских пиров XVIII века. Но у Китовича хорошо видно, насколько давней может быть сама логика такого давления: выпивка становится проверкой на выдержку, принадлежность к компании и готовность играть по её правилам.

Алкоголь здесь работает как социальный экзамен. Сосуды, жесты, слова, кольца на стекле, трубки и неудобные формы — всё это инструменты одного механизма: проверить человека публично и сделать его частью компании через риск смешного провала.

И, честно говоря, в этом есть что-то одновременно дикое и завораживающее. Потому что перед нами не примитивное «напились и разошлись». Перед нами целая культура застольного спектакля: с реквизитом, правилами, ролями, судьями, наказаниями, победителями и проигравшими.

Пьянство как политическая технология

Отдельный шок — связь алкоголя с политикой. Китович пишет, что «в народе ничего нельзя было сделать без пьянства»: ни добиться согласия, ни провести выбор, ни удержать собственный интерес без того, чтобы не «облавить» людей напитком по их значению.

И здесь снова невольно возникают современные аналогии: «замочить обновку», «обсудить дело за бутылкой», «порешать вопрос за столом».

Я не провожу между этими привычками и шляхетской культурой XVIII века прямую линию преемственности, но сама логика узнаваема: алкоголь становится не только напитком, а социальным инструментом — поводом закрепить договорённость, снять напряжение, обозначить доверие или включить человека в круг «своих».

Поэтому магнаты и крупные паны держали возле себя крепких выпивох, которые могли пить вместо них, пока сами покровители сохраняли более ясную голову и направляли уже «помрачённые разумы» к своим целям.

Это, пожалуй, самая важная политическая деталь. Пьяница здесь не просто гуляка. Он — инструмент. «Рыцарь бокала» обслуживает политическую технологию.

Кто лучше кормит и поит, тот собирает больше людей. Кто умеет быстрее довести мелкую шляхту до нужного состояния, тот получает управляемую массу на сеймике.

Описание сеймиков у Китовича вообще читается как хроника политического банкета. Крупные господа и богатая шляхта угощались хорошими блюдами и напитками, прежде всего венгерским вином.

Мелкая шляхта имела отдельные столы — по корчмам, садам, дворам, под шатрами. Её кормили острым, солёным и кислым мясом, чтобы сильнее хотелось пить. С утра давали водку или горелку, затем хлеб, масло, жаркое, а кто чувствовал жажду — тому давали пиво.

И это уже почти технология: не перекормить до полной неподвижности утром, сохранить способность участвовать в сеймиковой работе, привести к месту собрания, заранее объяснив, что поддерживать и чему мешать.

После заседания начинался пир, который мог тянуться до полуночи или до белого дня. Мелкую шляхту поили смесью вина с горелкой — для быстрого помрачения головы — и пивом для утоления жажды.

Финал у Китовича жестокий и почти кинематографичный: напившись, люди валились спать где придётся — за столом, под столом, под забором, посреди улицы, в канаве, в грязи.

Проснувшись, кто-то обнаруживал, что у него нет шапки, пояса, сабли, а иногда и одежды. Если политический покровитель победил, он компенсировал потери своим сторонникам; если проиграл или бежал с сеймика, шляхтич мог остаться не только без имущества, но и без руки, уха, части челюсти или жизни.

Почему это важно сегодня

После таких страниц я начинаю иначе смотреть на привычные стереотипы. Мы часто слышим простой образ: «русские и водка». Но когда читаешь Китовича, видишь, что культура тяжёлого питья, застольного соревнования, алкогольной удали и политического угощения была очень глубоко встроена именно в шляхетский мир Речи Посполитой.

Я не утверждаю буквально, что «русских научили пить» выходцы из ВКЛ или Речи Посполитой — для такого тезиса нужны отдельные источники.

Но как авторская провокация эта мысль после Китовича звучит иначе: может быть, миф о «русском пьянстве» слишком примитивен, а настоящие школы питейной удали стоит искать и в шляхетской культуре наших земель.

И здесь для меня важно ещё одно. Алкоголь у Китовича — это не только разрушение. Это ещё и театр. Игра. Испытание. Ритуал. Соревнование. Весёлое, жестокое, иногда унизительное, но очень социальное действие.

Пили не молча и не «для вкуса». Пили публично, с правилами, с ролями, с победителями и проигравшими.

Вот почему мне кажется интересной идея вернуть в современные пабы и бары не пьянство как самоцель, а исторические пивные игры и застольные ритуалы — но в безопасной, культурной, игровой форме.

Не чтобы заставлять человека напиваться, а чтобы показать: пивная культура — это не только бокал и сорт, но и сценарий общения. Можно реконструировать сосуды, правила, шуточные испытания, старые тосты, командные игры, но убрать из этого принуждение и унижение.

Например, игра Китовича с жестами «пиво — хорошее — налей» могла бы стать отличной пабной забавой, если заменить обязательное допивание на символический глоток или безалкогольный вариант.

Сосуды необычной формы — длинные стеклянные трубки, кружки с хитрым способом питья, стаканы с отметками — могли бы стать частью дегустационных вечеров. А рассказ о сеймиках показал бы гостям, что пиво и алкоголь в XVIII веке были не просто напитками, а языком политики, статуса и принадлежности.

Для меня эти страницы Китовича — не повод романтизировать пьянство. Скорее наоборот. Они показывают, как опасно, когда алкоголь становится главным способом строить общественные отношения.

Но одновременно они открывают невероятно богатый пласт культуры: смешной, грубый, театральный, шляхетский, очень живой.

И, пожалуй, главный вывод у меня такой: в Речи Посполитой пили не просто много. Там умели превращать питьё в социальный спектакль.

И именно этот спектакль — с его играми, сосудами, жестами, политикой и безумием — сегодня стоит изучать, показывать и переосмыслять. Не для того, чтобы повторять старые злоупотребления, а чтобы понять, насколько глубоко пиво и застолье были вплетены в историю наших земель.